О милосердном самарянине

08.01.2016 Распечатать запись

— Мы решили делать аборт, — наконец призналась по телефону мама. – И не переубеждай меня, я уже вся истерзалась от этих мыслей… Все, хватит! Мы решили!

Я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось.

— Я общалась с врачами, — продолжал ее обреченный голос, — они в один голос говорят, что это — сущее безумие! Аня больна, ее саму досматривать надо, а тут еще и ребенок!

Аня, моя сестра, из четырех месяцев беременности три месяца провела на стационарном лечении в психиатрической больнице. О беременности стало известно после курса трифтозина и других лекарств, воздействующих на психоактивность и на деятельность головного мозга. После этого сначала несмело, а потом все явственнее зазвучало: «Аборт! Аборт!». Мама, с которой проживала Анна, держалась до последнего, но под натиском врачей и медсестер всех специализаций, сдалась и она. Казалось, все вокруг восстало против этих беззащитных существ – психически больной девушки и ее еще нерожденного ребенка.

…Анну выписывали трижды. Два раза она возвращалась обратно в первые же сутки после выписки в еще более тяжелом состоянии. Потом она вспоминала, что перед госпитализацией в третий раз, ее уже посещали тяжелые галлюцинации, навязчивые страхи и панические состояния.

В итоге врач решила, что дальнейшее лечение бессмысленно, и выписала больную.

Нам объяснили, что Аня абсолютно неадекватная, облегченная и что вскорости она – пациент отделения для хронически больных.

Нет, мы конечно не отчаялись. Мы засобирались в монастырь, к святыням. Долго собирались. Ни Аня, ни мама не были готовы.

И вот, эта новость. Аборт…

Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив едва живым…

Надо было что-то предпринимать. Я набрала номер  знакомого священника. Он, ужаснувшись намерению мамы и Ани, сказал, что по большому счету я ничего сделать не могу, ведь решение уже принято…

… по случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо…

Следующим я набрала православного психолога. Он очень внимательно выслушал, посочувствовал и дал рекомендацию не паниковать, не проникаться слишком этой проблемой, так как проблема эта не моя, а сестры. И вообще, мне нельзя взваливать на себя чужую жизнь, ведь и у меня сын-младенец.

…Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо…

 А может, я действительно «заигралась» в благочестие? Ведь я почти ничем не смогу помочь, если больная Аня действительно родит больного ребенка. Кому они будут нужны? Что я скажу маме, на чьи плечи ляжет этот непосильный груз: уход за психически и социально неполноценными людьми?

И вдруг откуда-то появилась спокойная и ясная уверенность, что я не могу умыть руки. Просто не имею на это права. Вопреки всякому здравому смыслу я позвонила маме и очень медленно начала отговаривать ее от этого страшного злодеяния. Казалось, мама именно этого и ждала. Все-таки она пообещала отказаться от аборта. Его, кстати, сулили бесплатно и без очереди.

Кажется, мы сохранили жизнь нерожденного ребенка. В неведении и полной растерянности перед грядущим, мы решились на благородный поступок. А что дальше?

Как только акушерка узнала о том, что Аня отказывается от аборта, она наотрез отказалась вести ее  без разрешения психиатра сохранять беременность.

Пустыня… К кому обращаться за помощью? Каким-то чудом мне удалось найти номер председателя союза православных врачей Крыма, Татьяны Андреевны. Эта спокойная женщина хоть немного ободрила нас. Она сказала, что никакого разрешения не нужно, предложила свою помощь…

Ане становилось все хуже. Попытались прекратить прием препаратов. Но это только усугубило ситуацию.

— Надо срочно везти ее в монастырь, — отрезвляюще сурово звучал голос Виктора, моего свекра. – Почему вы медлите?

Надо, надо… Да все как-то не ладится. И мама просит на недельку отложить поездку…

Окончательное решение пришло очень быстро. После двух бессонных ночей, когда Аня кричала, что кровать куда-то едет, несла какую-то околесицу, вскрикивала, плакала, издавала пугающие звуки, мама сдалась.

Мы выехали холодным ноябрьским вечером. Путь наш лежал в Браиловский монастырь, что на Винничине. Сказать, что поездка выдалась сложной, значит ничего не сказать. Ане было очень плохо.

Они с мамой разместились на заднем сиденье «Волги», мы со свекром и моим полуторагодовалым сыном – впереди.

Ночь была как кошмарный сон. Испуганный ребенок, прижимаясь ко мне слушал, как Аня что-то бормочет, протягивая к лобовому стеклу напряженные дрожащие руки, как это бормотание переходит во все нарастающий крик, а потом в отчаянный, безнадежный плач. Ее галлюцинации причиняли ей физическую боль. Когда она дремала, ей снился мчащийся на нас поезд, и она просыпалась с диким криком и рыданиями, что ей очень больно, что поезд наехал ей на голову… Аня вся была комком обнаженных нервов, мучаясь терзающими ее фантазиями. Приходя в себя, Аня просила остановить машину, чтобы покурить. Курила она очень много. Свекр останавливался редко, только на заправках, поэтому Аня по-настоящему страдала. Она плакала совсем по-детски, как-то беспомощно всхлипывая. Внезапно Анин плач сменялся вспышками агрессии и она начинала долбить ногами в окна, требуя остановки. Виктор сохранял невозмутимость и со спокойной строгостью пресекал Анин бунт.

Мы все молились. Когда наступал кризис, и метания Ани становились особо неистовыми, она тоже исступленно шептала за свекром: «Господи, помилуй, Господи помилуй!»

Под утро я впала в состояние безразличного отупения. Мама была подавлена, лишь только Виктор – спокоен и деловит.

Мы ехали уже по Винницкой области, когда Анино возбуждение иссякло и она, словно захлопнувшаяся шкатулка, стала совсем неконтактной. Она постоянно что-то мяла, ломала все, что попадало под руку: игрушки сына, бумаги из бардачка машины, зеркало заднего вида. Она выдергивала какие-то проводки в автомобиле, сидя уже рядом со свекром, который, казалось, один продолжал верить в благополучный исход начатого нами дела. И даже когда Аня уже распахивала дверцу машины на ходу, Виктор, как ни в чем не бывало, хватал ее за руку и усаживал в сиденье. Мы же с мамой окончательно пали духом.

В монастырь мы прибыли часам к десяти утра. Я совсем перестала понимать, для чего затеяно это дело.

Когда мы поднялись к своей келии в странноприимной, Аня первым делом пошла в санузел. Ее не было несколько минут, а когда она оттуда вышла, ахнули все: и послушница, которая как раз мыла раковины, и даже мы, после ночи сущего кошмара, готовые, казалось, ко всему. Аня вышла из душа в пальто и сапогах, с нее ручьями текла вода. Оставляя на полу коридора грязные лужи, она прошествовала в келию а там, чавкая прямо по ковру, направилась к кровати.

Я забыла о том, что Аня больна и непраздна. Схватив ее за руки, я потащила безумицу к двери келии и там принялась снимать с нее мокрую одежду, торопливо извиняясь перед онемевшей послушницей, беспомощно взирающей на грязное болото посреди коридора.

Через пол часа к нам зашла матушка Саломия, заведующая странноприимной. Мы, сами в то не веря, лепетали, что отныне все будет в порядке. Матушка выслушала внимательно, но ушла, затаив сомнение в глазах.

Мы уложили Аню в кровать. Я встала у окна читать Псалтирь. Келию заливали лучи полуденного солнца, переплетаясь с торжественными словами псалмов Давида. Аня засыпала. Что-то будет? Положение наше мне казалось безвыходным.

Аня страдала бессонницей и не понимала, что такое «тихо, ребенок спит», поэтому ночевать нам с сыном пришлось в другой келии, благо сердобольная мать Саломия на это согласилась. В первую ночь маму одолел сон, и Аня была предоставлена сама себе. Она накурила в келии до тошноты. Мне стало дурно, когда я подумала, что нас все-таки выгонят. Но матушка Саломия сделала вид, что ничего не заметила. Только окно в коридоре весь следующий день было открыто.

Аня постоянно что-то делала с вещами — перебирала их, перекладывала. На ней было надето несколько слоев одежды, причем без всякой логики и смысла. Она надевала два свитера, а сверху – майку, две юбки, но тогда свитер отсутствовал, прямо поверх майки было надето пальто. Переодевалась она много раз в день и не понимала, что в комнате есть еще и чужие вещи – брала и их. Аня вообще не реагировала ни на какие замечания. Во время богослужений она, сложив ноги по-турецки, усаживалась на пол посреди гулкого собора, потом принималась тушить свечи или подходила к молящемуся и становилась сзади вплотную, дыша в затылок. В трапезной она крошила хлеб, рассыпала соль, смешивала суп с кашей. Самое удивительное, что все ее выходки не были рассеянными. Аня все делала абсолютно бессмысленно, но при этом с какой-то напряженной сосредоточенностью. Непричесанная, небрежно одетая, она одинаково равнодушно встречала и жалость, и просьбы, и участливость, и уже просыпающееся во мне раздражение.

Очень скоро у меня все-таки сдали нервы и я с решительностью заявила Виктору, что намерена забрать сына и уехать домой на поезде. Разговор был долгим и в завершение, отечески похлопав меня по плечу, он сказал: «Ты думаешь тебе ее только сейчас нести? Нет, всю жизнь!». На утешение это мало походило, но почему-то я передумала уезжать.

Вскоре мы попали к схиархимандриту Кириллу.

— У тебя все будет хорошо, надо только почаще причащаться, — говорил он, устремив взгляд своих ясных, совсем детских глаз на Аню, которая, казалось, отсутствует в разговоре, – и с ребенком все будет хорошо! — продолжал он удивленно-радостно.

Я очень устала и уже ни во что не верила. Причастить Аню не представлялось возможным. Она очень много курила, почти каждые пол часа. Утром ее невозможно было упросить не есть.

Я уже не верила в то, что с нами может произойти чудо. Монастырь с его бытом, безумная сестра, маленький сын – все казалось мне слишком прозаичным для чего-то, подобного Евангельским чудесам исцеления. Один свекр оставался невозмутимым. Это помогало мне не отчаиваться.

Мы ходили на акафист иконам Божией Матери Браилово-Ченстоховская и Браилово-Почаевская, прикладывались к иконам. Часто помазывались маслом от этих икон.

Как все чудеса, творимые Господом, наше чудо постучалось тихо и вошло незаметно. Обыденность как будто говорила «ничего не происходит». Но что-то произошло. Уже через три дня Аня стала заметно лучше.

С ней получилось заговорить. В тот момент я физически ощутила, как некий крепкий панцирь, сковывавший ее душу, дал трещину. Аня вышла из полного оцепенения и стала как-то реагировать. Сначала только покачиванием головы, а потом и словами!.. Это было настолько щемяще-радостно, что я еле сдерживала слезы. Совсем скоро у нас уже складывался диалог. Мне кажется, именно тогда ее покинула боль. Больница, статус умалишенной, безвыходная пустота внутри, отупение – всё это вдруг затрещало как прошлогодний лед.

Она начала говорить, не произнося слова автоматически, а высказывая свои мысли. Во многом это еще был бред, но она уже произносила, что она чувствует. Удивительно, но Аня понимала всё, что с ней происходило до сих пор, только ее сознание как будто находилось в чьем-то плену. Она рассказывала, что ее как будто кто-то заставлял делать разные нелепости. Находясь в полусумеречном состоянии, она тем не менее удивлялась, для чего она так поступает. Но ей кто-то велел. Она видела какие-то уродства, как-то собак с человечьими головами. Аня все это воспринимала очень ясно, но удивления не испытывала. Чувствовала один страх.

Улучшение Аниного состояния проявлялось и в ее внешнем облике. Она начала причесываться, следить за своей одеждой.

После четырех дней пребывания в Браиловском монастыре мы отправились к о. Макарию в Белки, что под Киевом.

О. Макарий служил молебны по какому-то особому чину. В первый же день мы вышли к монастырскому озеру и батюшка, устремив свой взор на восток, начал служение. Он молился  тихо, но так проникновенно, что я, сама того не ожидая, заплакала навзрыд. Аня удивленно взирала на меня, а я смотрела на нее, и, слушая прошения об исцелении болящей, плакала, плакала, плакала… После молебна о. Макарий щедро окроплял нас водой, поил из ковшика, заливал за шиворот. В голове от этого стало светло и звонко.

В Белках мы оставались еще три дня. Каждый день – молебен. Несмотря на Анино сопротивление, она вернулась в норму. Это было настолько очевидным, что становилось даже как-то страшно, как от прикосновения к чему-то невещественному.

По дороге домой Виктор завез нас в Киево-Печерскую Лавру. Мы благоговейно прикладывались к нетленным мощам: я, мама, моя вменяемая непраздная сестра и все такой же невозмутимый свекр, который будто не заметил, что при его участии случилось великое чудо исцеления болящей.

…Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем.

Слава Тебе, Христе Боже, добрым сердцам содействующему!

P.S. Аня родила девочку. Беременность доношенная, роды благополучные, ребенок здоровый. Сейчас Машеньке почти два года. Развивается она по возрасту. Малышка произносит первые слова, быстро бегает, радуется солнышку и очень любит свою маму.

Лиля Максакова

В рубриках: Вечные ценности

Один отзыв на статью «О милосердном самарянине»

litviniva80 пишет:
23.04.2016 в 19:26

Дети — наша миссия на земле

Ответить

 

Оставьте комментарий